Человеческое знание и его компьютерный образ. Глава 2. И.Ю.Алексеева

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 2. СИСТЕМЫ, ОСНОВАННЫЕ НА ЗНАНИЯХ, И ПРОБЛЕМА ПОНЯТИЯ

В предыдущей главе говорилось о том, что построение базы знаний может осуществляться на основе различных моделей представления знаний, например, логической, продукционной, стевой, фреймовой или их комбинаций. Каждая из этих моделей, будучи инструментом, используемым в технологическом подходе к знанию, связана с определенными взглядами на структуру знания как такового. Логическая модель, использующая язык логики предикатов, предполагает в общем случае пропозициональный взгляд на знание, когда в качестве элемента знания рассматривается суждение, и соответственно элементарным знанием может быть названа атомарная формула языка логики предикатов [26]. Фреймовая модель, напротив, предполагает в качестве основной структурной единицы понятие или некоторый его аналог [87; 54]. Таким образом, давний философский спор о характере элементарного знания и о соотношении понятия с суждением неожиданным образом преломляется в способах моделирования знания в компьютерной системе. Кроме того, поскольку фреймовый подход связан с концепциями когнитивных структур, представляющих интерес для когнитивной психологии и когнитивной лингвистики [72], обнаружилась взаимосвязь одной из фундаментальных проблем академической философии как с технологическими проблемами представления знаний, так и с экзистенциальными проблемами организации знаний в когнитивных структурах индивида. Закономерно, что в этой ситуации появились попытки, с одной стороны, учесть в компьютерном моделировании результаты логико-эпистемологических исследований [87], а, с другой — извлечь из происходящего в представлении знаний аргументы в пользу определенных философских трактовок понятия [2; 9; 15]. Вопрос о том, насколько и в каких пределах правомерны такого рода ссылки и аргументы, заслуживает, однако, гораздо большего внимания, чем то, которое уделялось ему до сих пор. Его значение выходит далеко за рамки «отдельных разногласий отдельных исследователей» и связано в конечном счете с природой и перспективами познания человеком собственного знания.

1. Фрейм как когнитивная и знаковая структура

Фреймовые модели представления знаний возникли под влиянием предложенной М.Минским концепции фрейма как особого рода когнитивной структуры. М.Минский исходил из того, что при изучении человеческого мышления необходимо выделять в качестве основных структурных элементов, образующих фундамент для развертывания процессов восприятия, хранения информации, мышления и разработки языковых форм общения, элементы более крупные и имеющие более четкую структуру, чем те, которые обычно выделялись психологами и специалистами по искусственному интеллекту. «Отправным моментом данной теории, — пишет М.Минский, — служит тот факт, что человек, пытаясь познать новую для себя ситуацию или по-новому взглянуть на привычные вещи, выбирает из своей памяти некоторую структуру данных (образ), называемую нами фреймом, с таким расчетом, чтобы путем изменения в ней отдельных деталей образовать структуру для понимания более широкого класса явлений или процессов [41]. Так, например, человек, входящий в комнату и ожидающий увидеть там стул, имеет фрейм стула. Это означает, что он ожидает увидеть четыре ножки, несколько перекладин, сидение и спинку, определенным образом расположенные друг относительно друга.

Например, ножки должны опираться на пол и находиться ниже сидения, а спинка — выше сидения, само сидение должно располагаться горизонтально, спинка — вертикально и т.д. Если же система зрительного восприятия смогла обнаружить все перечисленные элементы, кроме спинки, то различие между тем, что мы видим, и тем, что мы ожидали увидеть, состоит в отсутствии требуемого числа спинок, а это свидетельствует скорее о наличии не стула, а скамьи или стола [41, с.75]. Фреймовой организации подчинено не только зрительное восприятие, но и переработка символьной информации. Например, считает М.Минский, — человек, только что приступающий к чтению рассказа и не знающий еще, что именно там написано, имеет, тем не менее, некоторый общий фрейм рассказа.

Терминалы этого фрейма имеют пробелы, которые в ходе чтения должны быть заполнены сведениями об окружающей обстановке, главных героях, основном событии, морали и т.д. Вообще человек имеет набор фреймов для различных видов деятельности, окружающих условий, для форм повествования, объяснения, аргументации. Эти фреймы и механизмы их взаимосвязи формируются и развиваются в течение его жизни. Минский считает, что его концепция фреймов может рассматриваться как аналог «парадигмы» Т.Куна, примененной не только на уровне крупных научных революций, но и повседневного мышления [41, с.62-63].

С каждым фреймом ассоциирована информация о деятельности в различных типах обстоятельств: это, во-первых, информация, указывающая, каким образом следует использовать данный фрейм; во-вторых, информация о том, что предположительно может повлечь за собой его выполнение; в-третьих, информация о том, что следует предпринять, если эти ожидания не подтвердятся. Фрейм, поясняет Минский, можно представить в виде сети, состоящей из узлов и связей между ними. «Верхние уровни» фрейма четко определены, поскольку образованы такими понятиями, которые всегда справедливы по отношению к предполагаемой ситуации. На более низких уровнях имеются вершины другого рода — терминалы (их же называют слотами) — ячейки, которые должны быть заполнены характерными примерами или данными. Терминал (слот) может устанавливать условия, которым должны удовлетвворять его задания. Условия могут быть простыми — например, условие, чтобы заданием терминала был какой-нибудь предмет подходящих размеров или указатель на субфрейм определенного типа. Сложные условия задают отношения между понятиями, включенными в различные терминальные вершины. Группы семантически близких друг другу фреймов образуют систему фреймов, связанную сетью поиска информации. Если предложенный фрейм нельзя приспособить к реальной ситуации, поскольку не удается найти такие задания терминалов, которые удовлетворяют условиям, обозначенным соответствующими маркерами, то сеть поиска информации позволяет выбрать более подходящий для данной ситуации фрейм. Например, если человек, слушающий рассказ, не может включить новую информацию в выбранный фрейм рассказа, поскольку он не располагает терминалами, с помощью которых можно было бы ее усвоить, то в случае, когда у него имеется более одного фрейма рассказа, связанных между собой структурами поиска информации, следует, прежде всего, выработать сообщение об ошибке, например: «здесь нет места для животного», вследствие чего из памяти может быть выбран другой фрейм, соответствующий рассказу о животных. Если и это не удается, то здесь можно выбрать один из двух путей: либо попытаться построить заново всю структуру, либо отказаться от дальнейших попыток понимания рассказа. Последнее обычно и происходит: человек не может хорошо учиться, если разрывы между известным для него и неизвестным слишком велики [41, с.47-48].

Простейший пример ситуации перехода от одного фрейма к другому в ситуации зрительного воприятия — переход от фрейма одной комнаты к фрейму другой комнаты в системе фреймов «дом». «При перемещении по знакомой квартире нам известна структура поиска информации, основанная на фрейме комната. Когда мы проходим через дверь Д комнаты Х, то ожидаем, что очутимся в комнате У (конечно, если Д не является наружной дверью). Этот факт может быть представлен с помощью трансформации простейшего типа, состоящей из указателей между двумя фреймами комнат в рамках системы фреймов типа дом» [41, с.74]. Характерная для когнитивной психологии «компьютерная метафора» в данном случае принимает форму описания когнитивных структур в терминах, естественных для описания знаковых структур, используемых для представления знаний в компьютерных системах. Пример тому — истолкование связи между фреймами как «указателя» в рамках системы фреймов. Эта концепция фреймовой организации человеческого знания нашла отражение (хотя и не во всех своих деталях) в фреймовых языках представления знаний [90; 113; 115].

Существуют различные фреймовые языки. В качестве примеров универсальных языков представления знаний, созданных в рамках фреймового подхода, можно привести [113] и [90]. При всех различиях, имеющихся между языками, относимыми к этому классу и между системами обозначений, принятыми в этих языках, в качестве общей схемы фрейма может быть принята следующая [54, с.124-129]: {i, , ,…}.

В этой структуре i есть имя фрейма, vi — имена слотов (терминалов), а gi — значения (заполнители) слотов (терминалов) Например, фрейм «деловая поездка» может выглядеть таким образам: {Деловая поездка, , , , , , }. Пример фрейма «реакция на воздействие события» из фреймовой модели медицинского диагностического знания: {реакция на воздействие события, , , , } [87. c.28].

(В квадратные скобки заключен терминал, который не обязательно должен быть заполнен). Для анализа соотношения фрема с понятием, который является основной задачей данной главы, нам необходимы более подробные схемы и примеры. Воспользуемся рядом примеров из учебного пособия Е.Т.Семеновой «Представление знаний в системе LISP/FRL» [62].

В языке FRL, реализованном на LISP, фрейм определяется как поименованный список с ассоциативным доступом: ( F … ), где F — имя фрейма, , , …, — слоты.

Слот, в свою очередь, — это поименованный список с ассоциативным доступом : (S, … ), где S — имя слота; , ,…, — аспекты.

Аспект — поименованный список с ассоциативным доступом: (D … ), где D — имя данного; , , … — комментарии.

Комментарий — это поименованный список с ассоциативным доступом: (K: L1 L2 …LN), где K: — метка комментария (атом, последним символом которого всегда является двоеточие, например, PARM:; L1, L2,…, LN — сообщения.

Имена ассоциативных списков в пределах одной подструктуры не должны повторяться. Понятие списка — одно из основных в LISPе. Списком называют выражение вида (E1, E2, E3,…, EK), где «(» — начало списка (левая скобка), «)» — конец списка (правая скобка), E1, E2,…, EK -элементы списка, разделенные пробелами (список может состоять и из одного элемента). Элементом списка может быть атом или список.

Поименованным списком с ассоциативным доступом в LISPе называют список, к которому возможен доступ по его первому элементу.

Первый элемент списка — всегда атом и называется он именем списка. Пример фрейма, записанного с помощью данной схемы: (ЯБЛОКО (СОРТ ( VALUE (АНТОНОВКА))) (МЕСЯЦ_ СБОРА ( VALUE (СЕНТЯБРЬ)(ОКТЯБРЬ))) (ВКУС ( VALUE (КИСЛЫЙ (КОГДА: ЛЕТОМ) (КИСЛО-СЛАДКИЙ (КОГДА: ОСЕНЬЮ)))))), где ЯБЛОКО — имя фрейма; СОРТ, МЕСЯЦ_СБОРА, ВКУС — имена слотов; VFLUE (может быть переведено на русский язык словом «значение») указывает, что стоящие в нем данные задают значение слота, в котором этот аспект находится; АНТОНОВКА, СЕНТЯБРЬ, ОКТЯБРЬ, КОГДА — метка комментария; ЛЕТОМ, ОСЕНЬЮ — сообщения.

Представление знаний фреймами может быть декларативным и процедуральным. При декларативном представлении значением слота является список имен данных. В рассматриваемом примере значение слота «МЕСЯЦ_СБОРА» определяется именами данных «СЕНТЯБРЬ» и «ОКТЯБРЬ», а значение слота «ВКУС» — либо в виде списка имен данных ((КИСЛЫЙ (КОГДА: ЛЕТОМ) (КИСЛО-СЛАДКИЙ (КОГДА: ОСЕНЬЮ)). При процедуральном представлении значение слота задается значением функции (процедуры), записанной на языке LISP. Например, значение слота «ВКУС» можно задать процедурально так, чтобы оно менялось в зависимости от времени года, с помощью функции FP (X L1 L2), которая выбирает элемент списка L2, соответствующий элементу списка L1, совпавшему с X. Скажем, в рассматриваемом примере при X, записанном как «ОСЕНЬ», L1 — (ЛЕТО ОСЕНЬ), L2 — (КИСЛЫЙ КИСЛО-СЛАДКИЙ) значением FP будет (КИСЛО-СЛАДКИЙ). Соответствующий слот фрейма можно записать следующим образом: (ВКУС ( VALUE (FP (PARM (ЛЕТО ОСЕНЬ) (КИСЛЫЙ КИСЛО-СЛАДКИЙ)) (STATUS: EVAL)))

Значение слота ВКУС во фрейме ЯБЛОКО будет меняться в зависимости от глобальной переменной C, которой до обращения к фрейму присваивается одно из возможных значений (ЛЕТО или ОСЕНЬ).

Фреймы в базе знаний могут быть организованы в сложные иерархии, соотношения между компонентами которых заданы таким образом, что позволяют находить требуемую информацию. В рассматриваемой системе, например, отношение наследования информации записывается с помощью AKO-слота. AKO — имя слота, а значение AKO-слота — это имя фрейма, заданное декларативно или процедурально. Так, фрейм АНТОНОВКА можно записать таким образом, чтобы информация, общая для всех яблок, была во фрейме ЯБЛОКО: (АНТОНОВКА (ВКУС ( VALUE (КИСЛО-СЛАДКИЙ))) (ЦВЕТ ( VALUE (СВЕТЛО-ЗЕЛЕНЫЙ))) (АКО (VALUE (ЯБЛОКО))))

При наличии в системе фрейма ЯБЛОКО: (ЯБЛОКО (ИСПОЛЬЗОВАНИЕ (VALUE (СЪЕДОБНО))) (ВИД ( VALUE (ФРУКТ)))…) можно осуществить поиск значения слота ИСПОЛЬЗОВАНИЕ во фрейме АНТОНОВКА. Функция извлечения информации из фрейма (FGET) в этом случае примет значение СЪЕДОБНО: FGET (АНТОНОВКА ИСПОЛЬЗОВАНИЕ VALUE )) =(СЪЕДОБНО).

В системе задаются также структуры косвенного наследования и разнообразные функции, в том числе функция добавления информации во фрейм.

В языке KRL, разработанном Д.Бобровым и Т.Виноградом, используются фреймовые структуры описаний [90] (авторы называют их единицами — «units»), которые служат единственными в своем роде ментальными референтами для сущностей (объектов) и категорий. Каждый фрейм (единица) имеет единственное имя, приписывается к одному типу категорий и имеет один или более поименованных слотов, содержащих описание сущностей, ассоциированных с концептуальной сущностью, к которой относится единица как целое. Слоты, наряду с другими средствами, используются для того, чтобы описать те подструктуры единицы, которые важны для сравнения. Каждый слот имеет имя слота, единственное в рамках данного блока и значимое только по отношению к этой единице.

Один выделенный слот в каждом блоке (называемый SELF) используется для указания на сущность, представляемую данной единицей.

С каждым слотом ассоциирован набор процедур, которые могут быть активизированы в определенных условиях использования единицы.

Единица как формальная структура данных в KRL используется для представления сущностей (объектов) различных уровней абстракции — индивидов, прототипов, отношений и т.д. Ее можно понимать как механизм для
образования более широкой структуры, которая охватывает множество деакрипций, связывая его с множеством процедур.

Упрощенный пример единицы: [Поездка ЕДИНИЦА Абстрактная ].
Здесь «Поездка» — имя единицы, ее категориальный тип обозначается словом «Абстрактный», «SELF» обозначает сущность, представляемую данной единицей. Весьма характерным для фреймовой идеологии является истолкование представления знаний как прежде всего представления понятий. Так, Е.Т.Семенова характеризует базу знаний как множество понятий с их свойствами и связями [62. с.3].

А.С.Клещев и М.Ю.Черняховская рассматривают фреймы как модели понятий, а системы фреймов считают естественно интерпретирующимися, как системы строгих определений понятий [32].

Естественны в связи с этим ссылки на философско-логические исследования понятий [54], попытки представить некоторую концепцию понятия в качестве теоретической основы для построения базы знаний или сделать вывод о природе и путях образования понятий исходя их способов обращения с фреймами в системах представления знаний [9].

Нужно отметить, что в целом фреймовая модель не обладает монополией на представление понятий. Они могут быть представлены с помощью семантических сетей (нефреймовых их вариантов) [93], с использованием аппарата или методов многомерного статистического анализа [17].

Проблемы моделирования понятий (точнее, моделирования некоторых сторон процессов образования понятий и работы с понятиями) традиционно рассматриваются в работах по распознаванию образов [38; 76].

Гносеологические аспекты этих проблем исследовались В.С.Тюхтиным [70]. Не считая фреймовую модель единственно возможным способом представления понятий, мы все же попытаемся оценить прежде всего именно ее возможности и смысл с точки зрения экзистенциального подхода к понятию. Эта задача представляется значимой как в связи с тем, что аналогия фрейма и понятия подчеркивается особенно часто, так и в связи с тем, что фрейм как формализм для представления знаний связан с концепцией фрейма как особой когнитивной структуры, соотношение которой с понятием также нуждается в прояснении. К тому же результаты соотнесения понятия и фрейма могут оказаться полезными для оценки в метафизико-эпистемологическом контексте иных способов представления (или описания) понятий, характерных для так называемых объектно-ориентированных подходов.

2. Понятие как когнитивный образ

Для того чтобы ответить на вопросы о соотношении фрейма и понятия, следует, хотя бы коротко, охарактеризовать те взгляды на понятие, из которых мы будем исходить, проводя такое сравнение. Сделать это — значит так или иначе определить свою позицию в споре конкурирующих трактовок понятия, или «понятий о понятии».

Не имея возможности рассмотреть эти трактовки достаточно подробно, мы обратим внимание прежде всего на те вопросы, которые существенны для сравнения понятия и фрейма. Существующие теории (концепции) понятия могут быть, с достаточной степенью условности, подразделены на классические (иными словами, традиционные или традиционно-логические, развиваемые в русле аристотелевской традиции) и конкурирующие с ними неклассические (нетрадиционные, неаристотелевские) концепции. Последние иногда называют диалектическими трактовками понятия, связывая диалектический подход прежде всего с гегелевской методологией. Таким образом понимаемые диалектические концепции понятия не исчерпывают, однако, всех подходов, противостоящих традиционным и содержащих критику последних, — примером может служить известное истолкование понятия Э.Кассирером, придерживавшимся неокантианских взглядов.

Основоположником традиционной теории понятия по праву считается Аристотель и мы начнем с рассмотрения его взглядов на понятие, поскольку именно тексты Аристотеля позволяют увидеть ряд важных аспектов проблемы понятия как она существует сегодня. Нужно отметить, что нет какого-либо аристотелевского трактата, специально посвященного понятию. Понятие исследуется как в «Метафизике», так и в различных частях аристотелевского «Органона». Определенные сложности анализа аристотелевской концепции понятия связаны с тем, что у Аристотеля не было термина, равнозначного термину «понятие»(conceptus, notio) [см. 5, с.160]. Принятому в традиционной логике истолкованию понятия как законченной мысли о предмете или множестве предметов в их существенных признаках у Аристотеля соответствует то, что он называет обозначением сущности вещи или речью о сущности [4, т.1, с.107]; речью о форме или замыслом (logos) вещи [4, т.1, с.102]; логической сутью бытия и определением, понимаемым как суть бытия [4,т.1, с.191, 195]. Кроме того, у Аристотеля говорится о мыслимом, или «первично мыслимом» — ноэме, что соответствует трактовке понятия как всякого мыслимого содержания, не обязательно выраженного в определении. Эта трактовка согласуется с употреблением слова «понятие» в обыденной речи и также представлена в традиционной логике, когда понятием называют значение термина или предмет.

Характер традиционного подхода к понятию во многом был обусловлен аристотелевскими трактовками определения и сущности. Понятие как обозначение сущности вещи или «речь о сущности вещи» не тождественно имени вещи, однако связано с ним через отношение к этой вещи [4.Т.2.С.56]. Онтологической основой эссенциализма у Аристотеля в трактовке понятия явилась достаточная условность (а то и вовсе отсутствие) границы между сутью вещи и мыслью о сути вещи. Мысль о сути вещи может рассматриваться как причина вещи. Так, Аристотель считает, что форма, или замысел (logos) дома есть одна из четырех причин дома [4, т.1, с.102]. Онтологические взгляды философов, развивавших впоследствии логическое учение о понятии, которое мы называем традиционным, могли значительно отличаться от аристотелевских, в том числе в вопросах о соотношении сущности вещи и мысли о сущности, однако эссенциализм в трактовке понятия — т.е. взгляд на понятие как выражающее (выявляющее, отражающее) сущность предметов, понятием о которых оно является, сохранил прочные позиции как в традиционном учении, так и в конкурирующих подходах к понятию. Второй важный аспект аристотелевского учения, оказавший решающее влияние на исследование понятия, — соответствие мысли и речи, структурированности мысли и структурированности речи, текста.

«Определение, — говорится в «Топике», — есть речь, обозначающая суть бытия вещи, оно заменяет имя речью или речь речью, ибо можно дать определение тому, что выражено речью. Но кто каким-то образом объясняет нечто одним только именем, тот, ясно, вовсе не дает определения предмета, так как каждое определение есть какая-нибудь речь…» [4, т.2, с.152-153]. Структурированность, «мысленная расчлененность» понятия, непременно получающая соответствующее словесное оформление, является обязательной характеристикой понятия не только в традиционной, но и в так называемой диалектической концепции. Различие в данном пункте состоит, как мы увидим ниже, в понимании того, каким образом эта расчлененность происходит и как она выражается в тексте.

Разумеется, за более чем двухтысячелетнюю историю того подхода к рассмотрению понятия, который мы называем традиционным, в рамках этого подхода были представлены различные взгляды. Не имея здесь возможности заниматься сравнением этих взглядов, остановимся на характеристиках понятия как формы мышления, содержащихся в работах Е.К.Войшвилло [13; 14; 15]. В этих работах представлено наиболее систематичное и многоаспектное из известных нам исследований проблемы понятия, являющееся, с одной стороны, продолжением традиционного подхода к понятию, а, с другой — учитывающее возможности современной логики и результаты современной эпистемологии. Понятие характеризуется Е.К.Войшвилло как форма (вид) мысли, или мысленное образование, являющееся результатом обобщения предметов некоторого класса по определенной совокупности общих для предметов этого класса и — в совокупности — отличительных для них признаков [15, с.91]. Понятия, в которых предметы обобщаются по существенным признакам, рассматриваются как представляющие наибольшую ценность в познании. Однако, — считает Е.К.Войшвилло, — с гносеологической точки зрения мысль может квалифицироваться как понятие независимо от того, насколько существенными являются признаки, составляющие основу обобщения предметов. Более того, существенность признаков зависит от контекста их рассмотрения — «…для предметов одного и того же класса возможны и менее и более существенные признаки, существенные для характеристики самих этих предметов или с какой-то точки зрения в связи с тем или иным использованием предметов» [15, с.91]. Под существенными признаками понимаются признаки, совокупность которых обусловливает все остальные признаки, общие для данных предметов (за исключением разве что так называемых случайных признаков, обусловленных некоторыми внешними обстоятельствами). Обусловливание существенными признаками остальных отражается в дедуктивных отношениях — считается, что из объединения совокупности признаков с множеством известных законов соответствующей области могут быть логически выведены все известные общие для данных предметов и неслучайные для них признаки. Позиция, представленная в рассматриваемой монографии, может быть названа позицией ограниченного эссенциализма: отражение сущности в понятии считается предпочтительным, но не обязательным, да и сама сущность не понимается как нечто абсолютное. Отказ от абсолютного эссенциализма находит выражение и в истолковании определения. Определение рассматривается не как «речь о сущности вещи», а как «логический способ установления или уточнения связи языкового выражения с тем, что оно обозначает как знак языка» [13, с.212]. Лишь некоторый подкласс реальных определений может считаться, с этой точки зрения, выражающим сущность предметов.

Наличие у понятия содержания, писал Е.К.Войшвилло в работе, опубликованной в 1978 г., указывает на определенную расчлененность мыслимых предметов, их схематическое представление (в соответствующей знаковой форме) как некоторой совокупности, или системы взаимосвязанных характеристик и элементов. Поэтому обозначающие выражения, не предполагающие осознания того, какова именно специфика рассматриваемых объектов, не являются понятиями [15, с.359]. В книге, изданной в 1989 г., такого рода понятия называются понятиями в строгом смысле. Вместе с тем рассматриваются и понятия в нестрогом смысле. С понятиями в не строгом смысле мы имеем дело в тех случаях, когда общие (или единичные) имена употребляются интуитивно и достаточно адекватно без осознания того, по каким именно признакам выделяются обозначаемые ими предметы. «Так, человек может пользоваться словами «дерево», «человек», «болезнь», не умея отвечать на вопрос, что именно он имеет в виду, какие признаки соответствующих предметов. Со словами подобного рода в одних случаях связываются лишь некоторые более или менее четкие представления (чувственные интуиции) и через посредство именно этих представлений осуществляется связь слов с предметами действительности. В других — некоторые интеллектуальные интуиции, возникшие в процессе усвоения языка» [15, с.99]. Очевидно, понятия такого рода соответствуют тому, что Аристотель называл ноэмой. Примечательным является то обстоятельство, что в цитируемой работе связь ментальной расчлененности (структурированности) понятий с речевой, предполагающая вербальное выражение содержания понятий, рассматривается как основанная на чувственных и интеллектуальных интуициях, которые называются представлениями: «Расчленяя в понятии предметы и явления на признаки, мы связываем в свою очередь обычно сами эти признаки с некоторыми представлениями. И даже имея дело с сугубо абстрактными предметами, человек стремится ввести в свои рассуждения элементы наглядности, конструируя для этой цели некоторые представления — наглядные модели абстрактных объектов» [15, с.99]. Таким образом понимаемая связь понятия с чувственно-интеллектуальными интуициями позволяет либо рассматривать понятие как вербализованную (или вербализуемую) часть ментального образа как более крупной структуры (для тех случаев, когда он содержит в себе понятие), имеющей также невербализованную (и невербализуемую) часть, либо трактовать понятие как содержащее в себе самом невербализованные (и невербализуемые) компоненты, т.е. как сочетающее в себе явное и неявное знание.

Традиционное, классическое учение о понятии и разрабатываемые на его основе современные концепции представляют собой, как уже говорилось выше, лишь одно из существующих направлений в исследовании понятия. Это направление подвергается критике, нередко довольно резкой, со стороны представителей других направлений и не будет преувеличением сказать, что основным пунктом разногласий является здесь вопрос о содержании понятия. Ставшая хрестоматийным примером из курса истории философии критика традиционно-логического учения о понятии Э.Кассирера была направлена в значительной степени против традиционной трактовки соотношения между объемом понятия и его содержанием. Закон об обратном соотношении, сформулированный впервые в ХVII в. в логике Пор-Рояля, гласит: чем шире содержание понятия, тем уже его объем (предполагается при этом, что сравниваемые понятия находятся в родо-видовых отношениях: объем одного включается в объем другого). Под содержанием понятия понимается совокупность признаков, по которым обобщаются предметы в понятии, а под объемом понятия — класс обобщаемых в этом понятии предметов.

Элементарный пример соотношения объема и содержания — сравнение понятий «пьеса» и «пьеса Шекспира». Первое из этих понятий считается имеющим более широкий объем и более узкое содержание, чем второе, поскольку множество всех пьес вообще включает в себя множество всех пьес Шекспира, а пьеса Шекспира обладает всеми признаками, общими для всех пьес, и, кроме того, обладает еще свойством быть пьесой Шекспира. Этот пункт и является объектом критики, ставящей под сомнение познавательную ценность образования общих понятий, в которых утрачивается разнообразие частных случаев. Кассирер считает вслед за Ламбертом, что это не относится к понятиям математики и вообще к подлинным понятиям. «Истинное понятие, — пишет он, — не оставляет беззаботно в стороне все характерные особенности схватываемых им случаев, оно пытается, наоборот, показать необходимость появления именно этих особенностей. Такое понятие дает универсальное правило для связывания самого особенного. Так, исходя из общей математической формулы, — скажем, формулы кривых второго порядка — мы можем получить частные геометрические образы круга, эллипса и т.д., рассматривая как переменный некоторый определенный параметр, входящий в общую формулу, и придавая ему непрерывный ряд значений. Общее понятие оказывается здесь более богатым по содержанию. Кто владеет им, тот может вывести из него все математические отношения, наблюдаемые в каком-нибудь частном случае, не изолируя в то же время этот частный случай, но рассматривая его в непрерывной связи с другими случаями, т.е. в его более глубоком, систематическом значении» [31, c.32-33].

В отечественной философской мысли советского периода тезис о прямом отношении объема и содержания понятия получил поддержку среди представителей того направления в исследовании понятия, которое обычно называют диалектико-логическим. Так, справедливость закона обратного отношения признается М.М.Розенталем лишь для особого класса «формально-логических» понятий [60]. Трактовка понятия, представленная в работах В.С.Библера, предполагает, что действительное содержание научного понятия включает в себя все познанное многообразие свойств и отношений предмета, постигаемого в данном понятии, и потому понятие может рассматриваться как тождественное теории, основным понятием которой данное понятие является. В пользу такого отождествления приводится аргумент эссенциалистского характера: тождество теории и понятия основано на том, что, с одной стороны, «теория отвечает в распространенной, развитой, конкретной форме на вопрос о сущности данного предмета познания», а, с другой стороны, научное понятие того же предмета (например, понятие механического движения) так же, как и теория, только очень сжато, конденсированно, воспроизводит сущность этого предмета [8, с.21]. Подлинное определение противопоставляется формальной дефиниции. В то время, как последняя, состоящая в перечислении признаков предмета, «совершается лишь с мертвым понятием, вынутым из теоретического контекста», подлинное определение должно принимать во внимание то обстоятельство, что «…в «поле» каждого понятия входит вся система понятий, элементом которой это исходное понятие является. Научное понятие подобно острию бесконечного конуса научно-теоретического мышления. …Определить понятие означает развить его, включить в узловую линию понятийных превращений. Это означает далее определить его через «место» в системе понятий, в теоретической структуре» [8, с.53]. Содержание понятия о некотором объекте есть, таким образом, теория, исследующая этот объект.

Говоря о критике, которой подвергался (и подвергается) традиционный подход к понятию, естественно будет попытаться ответить на вопрос о том, насколько защитимы от этой критики традиционное учение о понятии или те концепции, которые могут считаться результатом его реформации (именно реформации этого подхода, а не его, пусть с некоторыми оговорками, отрицания). Защитимость концепции понятия, идущей от традиционной логики, по ряду существенных направлений критики так называемого диалектического подхода, весьма убедительно, на наш взгляд, продемонстрирована в работах Е.К.Войшвилло. Основной аргумент в пользу закона обратного соотношения между объемом и содержанием понятия основывается на логическом отношении между суждениями, выражающими содержание сравниваемых понятий.

Содержание одного понятия считается частью содержания другого понятия в том и только в том случае, если из предложения (а это может быть очень сложная формула), выражающего содержание второго понятия, следует предложение, выражающее содержание первого понятия. Естественно при этом считать содержание второго понятия более богатым, чем содержание первого понятия. Отношение же между объемами будет обратным: ведь если из обладания некоторого объекта свойством (или совокупностью, системой свойств) A следует, что этот же объект обладает свойством (совокупностью или системой свойств) B, то очевидна включенность класса предметов, обладающих A, в класс предметов, обладающих B. Рассматривая с этой точки зрения приведенный выше пример Э.Кассирера, мы должны утверждать следующее: из того, что является окружностью, можно заключить, что является кривой второго порядка, и, следовательно, содержание понятия «окружность» включает в себя содержание понятия «кривая второго порядка», в то время как множество всех окружностей (т.е. объем понятия «окружность») включается в множество всех кривых второго порядка (т.е. в объем понятия «кривая второго порядка»). В [14] и в [15] предлагается формализация такого рода рассуждений с помощью языка логики предикатов. Отсылая к указанным работам тех, кто захочет познакомиться с данным способом формализации рассуждений о характеристиках понятия, заметим только, что эта формализация, на наш взгляд, адекватно представляет смысл классической трактовки содержания понятия. Дело в том, что в основе классической трактовки содержания понятия лежит сравнение конъюнкции суждений, характеризующих содержание одного понятия (утверждающих присущность предметам соответствующего класса тех или иных признаков) с конъюнкцией суждений, характеризующих содержание другого понятия. (Эта конъюнкция может состоять из одного члена и может содержать в качестве своих членов дизъюнктивные, импликативные суждения и суждения с отрицаниями.) Результатом такого соотношения является обнаружение отношения дедуктивной выводимости одной из этих конъюнкций из другой. Речь при этом идет не о выводимости в какой-либо из логистических систем, а о содержательном понимании дедуктивной выводимости и логического следования, в основании которого лежит представление об обязательной истинности заключения при истинности посылок. Критики традиционного подхода имеют принципиально иной взгляд на содержание понятия. Основой этого взгляда является представление о поле (сфере) интеллектуальной деятельности, где применимо данное понятие, и соответственно о возможностях интеллектуальной деятельности, которые данное понятие предоставляет человеку. Именно харакер «поля» применения понятия и деятельности по его применению и определяет, с этой точки зрения, богатство содержания понятия. Совершенно закономерно в этом контексте понятие с большим объемом оценивается как имеющее большее содержание.

В самом деле, вновь возвращаясь к упоминавшемуся уже примеру Кассирера, мы не можем не согласиться с тем, что «поле» применения понятия формулы кривой второго порядка шире, чем «поле» применения формулы эллипса, и что с помощью первой из этих формул мы можем совершать в общем случае более разнообразные интеллектуальные операции, чем со второй. Очевидно также, что, поскольку именно теория характеризует сферу и способы применения научного понятия, то все, что мы можем узнать о данном понятии из данной теории, оправданно было бы считать содержанием данного понятия, и в этом смысле утверждение В.С.Библера о тождестве основного понятия теории и самой теории вполне правомерно. При этом, по-видимому, содержание понятия может трактоваться не только как состоящее из «знания,что», но и как включающее в себя «знание, как».

«Понятие, — пишет В.С.Библер, — выступает как деятельность, как сам процесс преобразования идеализированного предмета» [8, с.51]. Более того, предметно-инструментальные характеристики понятия (понятие как предмет размышления, как итог развития мысли и как орудие мыслительной деятельности) понимаются им как образующие «реальную структуру понятия как элементарного акта мыслительной деятельности» [8, с.50]. Неудивительно, что с такого рода позиции традиционная теория понятия выглядит довольно ограниченной и упрощенно трактующей понятие как форму мышления и организации знания. Э.В.Ильенков, например, видел источник заблуждений «старой логики» в неразличении ею форм мышления, с одной стороны, и созерцаний и представлений — с другой. В то время, как мышление и формы мышления есть формы деятельности мыслящего существа, создающей некоторый продукт, они на начальном этапе их познания выступают для мыслящего субъекта как формы самого продукта: конкретного знания, образов и понятий, созерцания и представления, орудий труда, машин, государств, осознанных целей и
желаний [27, с.121]. «Старая логика», согласно Э.В.Ильенкову, принимая форму одного из продуктов мышления, а именно форму созерцания и представления, за форму мышления как таковую, не смогла увидеть различие между формой понятия и формой созерцания. «Отсюда-то и получилось, — пишет он, — что под видом понятия старая логика рассматривала всего-навсего любое представление, поскольку оно выражено в речи, в термине, т.е. образ созерцания, удержанный в сознании с помощью фиксирующей его речи. В итоге само понятие она ухватила только с той стороны, с какой оно действительно не отличается от любого выраженного в речи представления или образа созерцания, — лишь со стороны того абстрактно-общего, что и на самом деле одинаково свойственно и понятию, и представлению» [27, с.122].

Разумеется, исследователи, заведомо не приемлющие традиционного учения о понятии, пользуются различными концептуальными системами, их взгляды на понятие развиваются и излагаются в контексте их общих онтологических, гносеологических и антропологических взлядов. Если Кассирер истолковывает понятие как некоторое мысленное образование (то, что может быть названо ментальным образом), задающее определенный способ интеллектуальной деятельности и возникающее благодаря подобному способу деятельности (так называемое правило ряда), то для Э.В.Ильенкова понятие — это прежде всего форма самой деятельности (притом мыслительная деятельность понимается как имеющая в качестве непосредственных своих результатов не только закрепленные в словах представления, но и создаваемые мыслящим человеком материальные предметы). Ментальный образ в последнем случае должен быть, по-видимому, квалифицирован, как один из результатов мыслительной деятельности, который лишь по ошибке может быть отождествлен с понятием как формой этой деятельности.

Таким образом, рассмотрение спорных вопросов относительно понятия показывает, что в основе дискуссий по этим вопросам лежат, как правило, различия в значениях, которые придаются одним и тем же словам при различных подходах к понятию. Тем не менее, обнаружение различий в значениях слов и выражений «содержание понятия», «обобщение» или «признак» отнюдь не ведет к разрешению этих спорных вопросов. Ведь каждая из сторон полагает, что именно ее трактовка соответствует, скажем «подлинному содержанию понятия», позволяет выявить суть понятия как формы мышления (или, во всяком случае, продвинуться в этом направлении). В этом смысле любая из рассмотренных трактовок понятия может считаться имеющей эссенциалистские предпосылки независимо от того, каким образом осознается ее приверженцами связь понятия с сущностью вещи. На подлинное понимание понятия, выявление сути понятия претендует и тот подход, который может быть назван абсолютным эссенциализмом — утверждающий, что сущность у предмета одна и что подлинное понятие предполагает постижение этой сущности, и ограниченно-эссенциалистское истолкование понятия, когда последнее считается выражающим сущность предмета в одних случаях и не выражающим ее, схватывающим лишь поверхностные характеристики, — в других, и притом предмет, рассматриваемый с разных точек зрения, имеет различные «существенные признаки» и, следовательно, разные сущности. Именно общность форм словесного выражения характеристик предмета (точнее, логической интерпретации словесного выражения) и может в последнем случае рассматриваться в качестве общей формы понятия, составляющей одновременно суть его как формы мышления, что позволяет считать понятиями смыслы этих выражений в принципе безотносительно к их связи с сущностью предмета. Если же содержание понятия рассматривается в связи с возможностями интеллектуальной деятельности, которые открываются перед человеком, обладающим этим понятием, и при этом сущность предмета, понятием о котором данное понятие является, вообще «выпадает» из области рассмотрения, то и в этом случае речь идет о подлинном, адекватном истолковании понятия и его содержания и в этом смысле о постижении его сути.

Существенным фактором, во многом определяющим характер исследований понятия и дискуссий о понятии, является ценностная нагруженность наших представлений о нем, наших понятий о понятии. Именно эта ценностная нагруженность (о чем подробнее говорится в следующей главе) в конечном счете и побуждает людей искать ответ на вопрос «Что есть понятие?» и отстаивать ту или иную трактовку понятия (собственную или заимствованную) как адекватную действительному содержанию понятия или его сущности. В этом отношении понятие сходно со многими другими объектами (или сущностями), стремление к постижению которых всегда задавало основной смысл философствования. В следующей главе мы подробнее остановимся на той роли, которую играет вопрос «Что есть Это?» в исследовании таких предметов, как понятие, знание или мышление. Здесь лишь заметим, что поиски ответа на этот вопрос в основе своей эссенциалистичны в упомянутом выше смысле, даже если сам исследователь отрицает существование сущности или не придает ей большого значения. Безусловно, приверженность тому или иному подходу (в данном случае имеются в виду подходы к понятию) не сводится к констатации того ценностного, эмоционально-нравственного или эстетического значения, которое имеет рассматриваемый предмет для исследователя.

Более того, в онтологических, гносеологических и эпистемологических исследованиях эмоционально-ценностная нагруженность понятия о предмете остается, как правило, за рамками рассмотрения. Выбор концепции (имеется в виду выбор в широком смысле, как выбор из уже имеющихся концепций или создание новой) требует дискурсивного обоснования ее предпочтительности в иных терминах, чем термины этики, эстетики или аксиологии (разумеется, если речь не идет соответственно об этической, эстетической или аксиологической концепции). Об этом свидетельствует и обсуждение проблем понятия, в ходе которого каждая сторона стремится продемонстрировать возможности своей трактовки понятия как трактовки теоретико-познавательной или «подлинно логической». (Кстати, и сам термин «логика» имеет ценностную нагруженность и это — один из факторов, обусловивших то обстоятельство, что представители диалектико-логического подхода настаивают, вслед за Гегелем, на квалификации своих концепций как «подлинно логических», вместо того, чтобы воспользоваться для их характеристики каким-либо другим словом, отличным от слова «логика»).

Так или иначе, даже при осознании ценностной нагруженности понятия о понятии мы должны дать собственно эпистемологическое обоснование своей концепции и показать когнитивные возможности, которые она нам предоставляет. Прежде, чем рассматривать соотношение понятия и фрейма, охарактеризуем вкратце наши исходные взгляды на понятие. В целом трактовка понятия, из которой мы будем исходить, представляет собой, на наш взгляд, один из реформированных вариантов традиционного подхода к понятию, истоки которого — в «старой логике». Основное достоинство традиционного подхода к понятию видится нам как раз в том, в чем критики этого подхода видят его недостаток, а именно в значении, которое придается связи с языком, выразимости понятия как эпистемологической формы в речи. Связь структуры понятия с логической структурой речи или текста, вербальная выразимость тех или иных фрагментов содержания понятия позволяют, с одной стороны, сделать обсуждение характеристик понятия определенным и недвусмысленным и, с другой стороны, образуют своего рода «платформу» для исследования невербализованных и невербализуемых составляющих понятия. Кроме того, традиционный подход к понятию уже продемонстрировал свою реформируемость: результатом критики тех или иных его недостатков со стороны альтернативных подходов становятся реформированные варианты, сохраняющие определенную преемственность в отношении традиционной логики, однако обладающие большей гибкостью и более защитимые.

Многие вопросы, касающиеся ограниченностей традиционного учения о понятии, а также преодоления этих ограниченностей, могут быть, на наш взгляд, лучше поняты благодаря обращению к обстоятельствам зарождения учения о понятии в европейской философии. Как известно, учение Платона об идеях и его поиск определений явились предпосылками аристотелевского учения о понятии и определении. Поскольку определение так или иначе соотносится с содержанием понятия (в традиционной логике определение получило статус «операции, раскрывающей содержание понятия», однако это верно лишь в отношении некоторых типов определений), сравнение подходов к определению, характерных для Платона и Аристотеля, позволяет увидеть различия в их подходах к тому, что может быть названо содержанием понятия. Существенную роль играет то обстоятельство, что учение о понятиии складывалось в значительной степени в контексте осмысления процессов аргументации как коммуникативно-познавательной деятельности. Построение определения занимает важное место во многих диалогах Платона.

Значительное внимание уделяется построению определений таких понятий, как «добродетель», «благо» и др. Диалог «Софист», например, целиком посвящен нахождению определений софиста и софистики.

Структура определения софистики, представленного в этом диалоге, проанализирована в работе К.Попа [46], где показано, что определение достигается путем деления рода на виды и позволяет идентифицировать десигнат имени «софист».

Однако чтобы понять специфику подхода Платона к определению , важно учитывать не только логическую структуру определения, но и коммуникативный контекст, в котором оно осуществляется. Итогом беседы, описанной в «Софисте», является следующим образом сформулированное определение: именем «софистика» обозначается «основанное на мнении лицемерное подражание искусству, запутывающему другого в противоречиях, подражание, принадлежащее к части изобразительного искусства, творящей призраки и с помощью речей выделяющей в творчестве не божественную, а человеческую часть фокусничества» [44, т.2, с.398].

Показательно, что адекватно установить смысл некоторых из этих признаков вне контекста данного диалога практически невозможно. Смысл этих признаков задается в значительной степени их связью с другими признаками, которые не входят в данное определение и характеристики которых не являются сами собой разумеющимися или логически выводимыми из признаков, содержащихся в определении. «Полное содержание» понятия софистики раскрывается в ходе всего диалога, причем диалог представляет собой не дедуцирование суждений о новых свойствах предмета из первоначально заданной его дефиниции, а «обратное движение» — задание смысла дефиниции, являющейся результатом исследования, через предваряющие ее рассуждения. Так для того, чтобы предикат «творить призраки» мог войти в процитированное выше определение, в тексте диалога доказывается возможность утверждения ложных высказываний, а вопросы истины и лжи рассматриваются, в свою очередь, сквозь призму категорий бытия и небытия. Пользуясь терминологией Витгенштейна, мы можем назвать диалог «Софист» (как и многие другие платоновские диалоги) описанием языковой игры, в ходе которой задается содержание понятия или смысл общего имени или, иными словами, формируется ментальный образ рассматриваемого предмета в сознании каждого из собеседников. Критика индуктивистской трактовки образования понятия не может иметь силы в отношении тех процессов формирования понятия в ходе построения определения, которые представлены в платоновских диалогах: содержащиеся в них определения являют собой примеры сочетания того, что может быть названо теоретическими и эмпирическими характеристиками. Приведенное определение софиста предполагает не только метафизические категории довольно высокого уровня абстракции, но и практические оценки.

Так, в ходе его построения устанавливается, что софист должен потерпеть неудачу в своем стремлении казаться добродетельным, а это имеет значение для решения вопроса о том, следует ли отдавать детей в обучение к софистам, чтобы дети стали добродетельными. Таким образом, достаточно компактная дефиниция, которая может считаться выражающей «основное содержание понятия», является у Платона лишь «вершиной пирамиды» — описания коммуникативно-исследовательского процесса, в ходе которого задается «полное содержание» понятия. Многие ограниченности традиционного учения о понятии связаны с изменениями в способе рассмотрения и задания определений, произведенными Аристотелем. Определение у Аристотеля уже не рассматривается как итог совместного исследования предмета, когда смысл имени или содержание понятия задается диалогом и когда для адекватного понимания этого смысла необходимо включаться в соответствующую «языковую игру» — одну из тех, что изображены в платоновских диалогах. Определение как «речь о сущности вещи» чаще выступает в качестве исходного пункта для процесса дедукции. Коммуникативный контекст, в рамках которого складывается логическое учение Аристотеля, — это не сократический диалог, имеющий целью совместное исследование предмета, достижение истины и взаимопонимания, а «диалектическая беседа» спор, где каждый из участников должен уметь защищать свои утверждения и критиковать утверждения противника и где логические структуры накладывают определенные обязательства на участников дискуссии. Содержание понятия выполняет аналогичную функцию. Оно является общеобязательным — и оно, и его следствия должны быть признаны каждым: «Всякий, кто сказал что-то, в некотором смысле сказал многое, так как из каждого [положения] необходимо следует многое. Например, тот, кто сказал, что это человек, сказал также, что он существо живое, и одушевленное, и двуногое, и способное мыслить и познавать» [4, т.2, с.382].

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что определения, рассматриваемые Аристотелем, становятся компактнее, чем платоновские. В аристотелевских определениях указывается меньшее число признаков, они оцениваются с точки зрения предоставляемых ими дедуктивных возможностей. В дальнейшем эта тенденция сохранилась, и для учебников традиционной логики такие дефиниции, как упомянутая платоновская дефиниция софистики, были бы слишком громоздкими. Простые дефиниции оказываются более удобными для иллюстрации традиционных трактовок содержания понятия. Сравнивая платоновский и аристотелевский подходы к определению (как выражающему то, что впоследствии стали называть содержанием понятия), можно увидеть, что, хотя оба философа рассматривали прежде всего речь о присущности тех или иных характеристик соответствующему предмету и логическую структуру этой речи, их способы задания содержания речи значительно различались. Если у Платона определение формируется в процессе речевой коммуникации, то у Аристотеля оно привносится в речевую коммуникацию извне как обязательное для всех участников этого процесса. Разумеется, диалоги Платона не есть всесторонее исследование обстоятельств формирования понятий, к определениям которых приходят действующие лица диалогов. Тем не менее сам факт предпослания диалога определению свидетельствует о том, что Платон учитывал (осознанно или нет — это другой вопрос) то обстоятельство, что вербализованная информация, выражаемая в определении, составляет лишь фрагмент того, что может быть названо ментальным образом предмета, в отрыве от которого дефиниция оказалась бы непонятой и бесполезной и без которого понятие как форма мысли существовать не может. В сложившемся традиционном учении о понятии это обстоятельство фактически игнорировалось, что и давало повод для критики со стороны альтернативных подходов. В предлагаемой нами ниже трактовке понятия делается попытка учесть это обстоятельство.

Говоря о понятии как о когнитивном образе, мы не можем обойти вниманием проблему объекта, об образе которого идет речь. Объект при этом понимается в самом широком смысле. Это может быть объект материальный или идеальный — все то, о чем можно мыслить, что может быть воспринято и поименовано. Быть образом некоего предмета еще не значит быть копией предмета (объекта) или возникать во времени непременно после возникновения такого предмета (объекта). Формирование идеального объекта может происходить параллельно с формированием его познавательного образа, а возникновению технических устройств или иных предметов, создаваемых в результате целенаправленной деятельности, предшествует формирование их когнитивных образов (которые могут быть изменены, скорректированы, дополнены уже после создания предмета). Познавательный образ содержит все те компоненты, которые рассматриваются обычно в качестве составляющих эксплицитного и неявного знания. Можно, пользуясь терминологией С.М.Шалютина, различать в познавательном образе чувственную и абстрактную составляющие. Чувственные фрагменты ментального образа — впечатления, память об ощущениях, порожденных взаимодействием с этим предметом (взаимодействие могло быть материальным или интеллектуальным), а также предчувствие ощущений, которые могут быть вызваны взаимодействием с ним в будущем; эмоции, ассоциирующиеся с данным объектом (например, положительные эмоции, связанные с мыслью о добродетелях человека, и отрицательные — связанные с мыслью о его пороках или наоборот; страх перед техническим устройством или, напротив, воодушевление, связанное с возможностями его использования; восхищение красотой произведения искусства, математической теории или метафизического построения или, напротив, отрицательное отношение к ним с точки зрения оценки их эстетических достоинств и многое другое). К чувственным фрагментам познавательного образа могут быть отнесены также некоторые интуиции и ощущения, связанные с деятельностью, объектом или средством которой рассматриваемый предмет является, — т.е. некоторая часть «знания, как».

Абстрактные фрагменты познавательного образа включают в себя то, что может быть названо интеллектуальными интуициями, представления и полагания о возможностях вербального описания предмета и рассуждения о нем, о его структурных и сущностных характеристиках, представления и память о механизмах деятельности, в том числе логической или иной познавательной деятельности (т.е. интеллектуальная часть «знания, как»). В последнем случае можно сказать, что механизмы действия в отношении объекта (в том числе и ментально-речевой деятельности) в «свернутом» виде, в потенции, содержатся в познавательном образе объекта. Чувственные образы знаков, обозначающих данный объект или его свойства, также включаются в когнитивный образ, но соответствие между ними и объектом устанавливается посредством абстрактных фрагментов, поскольку наглядного сходства между образом физического тела знака, обозначающего некоторый предмет, и чувственным образом этого предмета, как правило (исключение составляют пиктографические знаки), нет [80, с.18].

Подразделение составляющих когнитивного образа на чувственные и абстрактные не эквивалентно их подразделению на вербализуемые и невербализуемые. Вербализуемыми или невербализуемыми (т.е. соотнесенными с языковыми выражениями, с некоторой речью в качестве ее референтов) могут быть как чувственные, так и абстрактные составляющие. В самом деле, надкусив яблоко, вы можете сказать «кисло» или «горько», а увидев на экране телевизора взрыв бомбы, воскликнуть «ужас!». В этих случаях вы вербализуете чувственные элементы своего когнитивного образа предмета или ситуации (которая может быть названа объектом в широком смысле этого слова), однако эти чувственные образы сохраняются именно как чувственные образы, не превращаясь в абстрактрактные (иное дело, что они могут дать импульс к формированию некоторых абстрактных образов, соотнесенных с чувственными). Говоря о фрагментах, или составляющих, когнитивного образа, мы иногда называем их, в свою очередь, образами чувственными или абстрактными. Это не случайность и не ошибка. Дело в том, что когнитивный образ, как правило, структурирован и иерархизирован. Элементы, части, уровни этой структуры (то, что мы вначале назвали фрагментами, или составляющими) сами нередко могут рассматриваться как образы.

Поэтому об образах, полностью относимых к чувственному фрагменту, можно говорить как о чувственных образах, а об образах, включенных в абстрактную составляющую, — как об абстрактных образах. Итак, чувственные образы могут быть вербализованы. С другой стороны, абстрактные образы могут быть невербализованы и невербализуемы — например, интеллектуальные интуиции, представления о механизмах и путях осуществления исследовательской деятельности. В различных когнитивных образах соотношение чувственных и абстрактных, вербализованных и невербализованных компонентов также различно. Существуют образы, не содержащие вербализованных (в рамках данного образа) компонент, образы с более или менее развитой вербальной частью. Что касается познавательных образов, состоящих только из абстрактных или только из чувственных фрагментов, то о существовании таких образов, по-видимому, имеет смысл говорить лишь в тех случаях, когда образ не осознается как образ данного объекта, а существует в рамках более сложного познавательного образа другого объекта, с которым так или иначе связан первый (в качестве его части, свойства, ассоциируемого чувства или иным путем). Осознание образа как образа данного объекта предполагает сопоставление ему некоторого имени — а это есть уже интеллектуальный акт, осуществление которого фиксируется в абстрактном фрагменте образа, — и, следовательно, чувственный образ, будучи ранее одним из звеньев более сложного образа, в результате такой операции дополняется абстрактным образом и оба они присутствуют в образе предмета как такового. Нечто аналогичное происходит и с абстрактным образом: будучи осознан как образ данного объекта, он дополняется чувственным образом, ассоциированным с данным объектом, с его восприятием или с путями его постижения. Как же соотносится когнитивный образ с понятием? Выше говорилось, что понятие есть когнитивный образ. Но всякий ли когнитивный образ есть понятие или же понятие — это когнитивный образ особого рода? Прежде всего понятия — это когнитивные образы, которые осознаются как соответствующие некоторому объекту. Это не означает, конечно, что осознаются все детали когнитивного образа, — достаточно, чтобы акустический образ знака — имени объекта — соотносился с именуемым объектом. Здесь — минимальное отличие понятия от чувственного образа в рассмотренном выше смысле. Достаточно ли, однако, осознания объекта и осознания того, что ты имеешь когнитивный образ объекта (точнее, нечто, позволяющее тебе осознавать данный объект), для того, чтобы этот познавательный образ мог считаться понятием? На этот вопрос можно было бы ответить утвердительно, если руководствоваться одной из представленных в логике трактовок понятия, понятия как смысла имени. Такой взгляд на понятие был характерен для К.Айдукевича [88], Т.Котарбиньского [34]. Он характерен для современных польских логиков, разрабатывающих логические средства для представления знаний [109]. Соотнесения предмета с некоторым именем и понимания смысла имени (не предполагающего какой-либо более или менее развитой вербальной части когнитивного образа — довольно, чтобы она состояла из акустического образа имени) достаточно для того, чтобы утверждать, что субъект имеет понятие о поименованном предмете. Е.К.Войшвилло называет мысленные образования такого рода понятиями в нестрогом смысле, противопоставляя им понятия в строгом смысле слова, предполагающие «осознание того, по каким именно признакам могут быть выделены обозначаемые ими предметы» [15, с.99]. Очевидно, что когнитивные образы, соответствующие понятию в строгом смысле, должны иметь достаточно развитые вербальные и абстрактные фрагменты. Вообще, истолкование понятия в «нестрогом смысле» порывает с традициями логики, которая всегда предполагала вербальную структурированность понятия (данная предпосылка восходит к практике построения платоновских дефиниций и к аристотелевской «речи о сущности вещи»). Тем не менее «понятие в нестрогом смысле» согласуется с обыденным словоупотреблением: когда человек говорит, что он «не имеет понятия» о чем-то, то при этом речь идет не об отсутствии когнитивного образа с достаточно развитой вербальной составляющей (т.е. не о том, что этот человек не может дать дефиниции, указать какие-то характеристики предмета, объяснить другому, что представляет собой этот предмет), а о том, что человек сам незнаком с данным предметом — пусть даже на самом примитивном уровне, — не имеет «понятия в нестрогом смысле».

Сравнение «понятия в нестрогом смысле» — т.е. смысла любого имени (или всякого общего имени) и «понятия в строгом смысле» («подлинного понятия») позволяет, на наш взгляд, утверждать, что основополагающее различие соответствующих трактовок понятия связано с отношением «субъект — понятие — объект». Если «понятие в нестрогом смысле» позволяет субъекту, владеющему данным понятием, узнавать объект, понятием о котором оно является, то «понятие в строгом смысле» связано с идеалом познания объекта данным субъектом. Классический идеал познания объекта предполагал вербальное описание его характеристик, систематизацию знаний об объекте таким образом, чтобы из суждения о «существенных признаках» предмета, позволяющих выделять его среди других предметов, могли быть дедуцированы суждения о всех прочих его признаках.

Вербализация знания о предмете, необходимая для осуществления такого идеала, предоставляет возможности не только для хранения и нформации об объекте в памяти индивида и для обеспечения доступа к этой информации в нужный момент, но и для передачи информации, знаний об объекте в процессе речевой коммуникации, возможности совместной деятельности многих индивидов, направленной на выявление и систематизацию характеристик данного объекта. И хотя сегодня позиции классического идеала познания объекта значительно поколеблены и не будет преувеличением сказать, что фаворитами эпистемологии становятся неявное, невербализуемое знание, а также «неистинное знание» и «знание без объекта», нет сколько-нибудь серьезных оснований не считаться со значимостью того, что мы считаем эксплицитным, вербализованным знанием, а также с той ролью, которую играет в развитии знания установка на постижение объекта. Последняя может по-разному формулироваться в зависимости от того, в какой концептуальный контекст она включается: речь может идти о знании сущности, о стремлении к адекватности наших взглядов об объекте самому объекту или об углублении понимания. В любом случае, познавательная установка в отношении объекта имеет место. Учитывая эту познавательную установку в нашей трактовке понятия как особого рода когнитивного образа, оправданно будет считать понятиями лишь те когнитивные образы, которые сознательно оцениваются субъектом с точки зрения их соответствия объекту. Таким образом, с объектом соотносится не только имя, но и когнитивный образ в целом, в более или менее детализированном виде. С этой особенностью понятия как когнитивного образа связана и другая его особенность — вербальная часть когнитивного образа не ограничивается лишь образом имени, поскольку осознанное сопоставление образа с объектом предполагает вербализацию определенных составляющих образов — т.е. выделение «признаков предмета», выражаемых в речи. Итак, понятие как когнитивный образ имеет более или менее развитую вербальную составляющую, содержащую информацию о некоторых характеристиках (признаках) объекта. Заметим, что оценка когнитивного образа с точки зрения его соответствия объекту не обязательно должна выражаться в суждении о полном соответствии.

Понятие может быть оценено как неверное, недостаточно развитое, оставляющее сомнения, нуждающееся в уточнении, коррекции, разработке. Классический идеал понятия в том смысле, о котором говорилось выше, недостижим не только для обыденных понятий, но и для понятий во многих областях науки.

Тем не менее всестороннее исследование объекта и выражение информации о его характеристиках в языке, а также систематизация и иерархизация этих характеристик в контексте систематизации знания о той области, к которой принадлежит данный объект, является достаточно типичной чертой разработки научных понятий. (Другое дело, что эта систематизация далеко не всегда основывается на отношениях логической выводимости.) Данная трактовка понятия позволяет рассматривать в в качестве содержания понятия все содержание когнитивного образа — т.е. совокупность всех его составляющих, включая неявную и невербализуемую информацию. В этом контексте утверждение о прямом соотношении содержания и объема понятия не вызовет принципиальных возражений (могут потребоваться лишь уточнения, касающиеся индивидуального опыта субъекта или же тех аспектов содержания сравниваемых познавательных образов, которые принимаются во внимание в ходе такого сравнения). В то же время можно говорить о вербализованном фрагменте содержания понятия и об отношении логической выводимости между вербализованными аспектами сравниваемых понятий. И в этом контексте будет иметь силу закон обратного соотношения содержания и объема.

Очевидно, однако, что все, что мы говорили до сих пор о понятии как когнитивном (познавательном) образе, относится прежде всего к понятию как достоянию индивида, а не к понятию как достоянию сообщества. В то же время в целом в исследованиях, посвященных понятию, преобладает взгляд на понятие, как на коллективное достояние. Научное понятие — это, по-видимому, нечто иное, чем когнитивный образ объекта в сознании отдельного ученого или совокупность когнитивных образов данного объекта, имеющихся у всех ученых. Проблема существования понятия как коллективного достояния относится к разряду проблем, неизбежно возникающих перед теми, кто переходит от рассмотрения феноменов индивидуального сознания к рассмотрению соответствующих феноменов общественного сознания (имеется в виду не только общество в целом, но и различного рода сообщества, например, профессиональные, в рамках которых функционируют те или иные научные понятия или понятия, связанные с иного рода профессиональной деятельностью). Поскольку понятие есть одна из составляющих знания, проблема эта оказывается связанной с проблемой «третьего мира» К.Поппера как особого мира знания, отличного от первого мира — физических объектов и от второго — состояний сознания. Более подробно проблема «третьего мира» будет рассматриваться в следующей главе в контексте общих вопросов об онтологии знания. Здесь же мы лишь очертим взгляд на понятие, позволяющий, как нам представляется, преодолеть трудности того подхода к понятию, который предполагает рассмотрение прежде всего индивидуальных когнитивных образов. При этом мы будем исходить из предпосылки о существовании коллективного знания и коллективного субъекта познания, не углубляясь при этом в рассмотрение проблем онтологического статуса такого рода образований (в качестве примера использования термина «коллективный субъект» можно сослаться на [36]). Данная предпосылка позволяет говорить о понятии не только как о познавательном образе индивидуального субъекта познания, но и как о когнитивном образе коллективного субъекта познания. Что же такое понятие как когнитивный образ коллективного субъекта и как оно соотносится с понятием как индивидуальным образом? Вероятно, существование понятия как когнитивного образа, принадлежащего коллективному субъекту, основано на некотором сходстве индивидуальных когнитивных образов. Заметим, во-первых, что речь не идет о физическом сходстве, и, во-вторых, — что слово «основано» употреблено в предыдущем предложении безотносительно к последовательности возникновения рассматриваемых образов во времени. О сходстве когнитивных образов одного и того же объекта у двух человек мы можем судить по тому, что они более или менее одинаково характеризуют данный объект, соглашаются относительно наличия у него тех или иных свойств — иначе говоря, склонны согласиться с утверждениями друг друга о данном объекте. При этом вербальные характеристики объекта не должны совпадать во всех деталях, однако они имеют общую часть, которая и может рассматриваться как выражающая, фиксирующая в знаковой системе понятие коллективного субъекта.

Понятие как познавательный образ коллективного субъекта предполагает не только согласие в вербальной фиксации тех или иных признаков объекта, но и сходство в действиях невербального характера. Итак, понятие как коллективное достояние предполагает сходные речи о предмете и сходные действия с ним. Разумеется, далеко не все речи и действия могут и должны быть сходными — различия в них становятся источником развития понятия. Вербализация элементов индивидуального образа, изложение и обоснование их убедительным для членов данного сообщества способом приводят к изменениям в понятии как компоненте знания коллективного субъекта за счет изменений в индивидуальных когнитивных образах членов сообщества, воспринимающих это изложение и обоснование, находящих затем выражение как в устных обсуждениях предмета, так и в письменных текстах, и, кроме того, в способах невербальных действий с данным предметом — например, в появлении новых технологий. Очевидно, то, что выражается в общепринятых (или известных в данном сообществе) характеристиках объекта и в установившихся способах деятельности с данным объектом не может охватить полностью индивидуального когнитивного образа, и в этом смысле последний богаче понятия как элемента объективированного знания. С другой стороны, способы фиксации когнитивного образа коллективного субъекта (например, с помощью различного рода текстов) открывают такие возможности познания объекта, которые никогда не могут быть реализованы отдельным индивидом, и в этом плане — в плане возможностей построения образа объекта — понятие как когнитивный образ коллективного субъекта богаче по содержанию, чем понятие как когнитивный образ индивидуального субъекта. Кстати, различия в интерпретации тех или иных понятий при наличии некоторой общей части — т.е. различия в характеристиках объекта за пределами совокупности общепризнанных характеристик — нередко находят выражение в текстах. И даже если эти характеристики, вызывающие разногласия в сообществе, неоправданно было бы считать сами по себе составляющими понятие как когнитивный образ именно данного сообщества, все же информация о принципиальной возможности таких трактовок и об их существовании также принадлежит к данному понятию. Так или иначе, и для понятия как когнитивного образа, субъектом которого является индивид, и для понятия как когнитивного образа коллективного субъекта характерно наличие следующих черт: во-первых, наличие более или менее развитой вербальной части, включающей в себя имя объекта и информацию о некоторых характеристиках объекта; во-вторых, сопоставление субъектом данного когнитивного образа и оценка его с точки зрения соответствия образа объекту. Данные черты понятия как когнитивного образа мы и будем учитывать, пытаясь выяснить соотношение понятия с фреймом.

3. Соотношение понятия и фрейма

Сравнивая понятие и фрейм как структуру для представления знаний, мы можем говорить прежде всего о тексте, в котором выражается (фиксируется) вербальный фрагмент содержания понятия и о соотношении данной знаковой системы (текста) с фреймом как знаковой системой (текстом). Пытаясь провести такое сравнение, мы обнаруживаем, что фрейм как текст в общем случае существенно отличается от текстов, в которых идет речь о характеристиках объекта понятия (т.е. тех текстов, которые мы считаем фиксирующими вербальный фрагмент содержания понятия). Это имеет силу как в отношении научных текстов, так и в отношении речезнаковых систем, используемых для коммуникации в обыденной жизни. Различие прежде всего связано с тем обстоятельством, что текст, в рамках которого выражается (фиксируется) понятие, имеет обычно характер речи, т.е. строится из предложений. Такой текст позволяет получить информацию о присущности объекту понятия тех или иных характеристик ( в том числе о возможности или вероятности того, что предмет обладает такими-то и такими-то свойствами). Простейшим примером такого текста может служить явное определение, например: «Ромб — это плоский четырехугольник с равными сторонами», которое представляет собой суждение о присущности объекту (в данном случае ромбу) определенных характеристик. Сказанное верно и в отношении ранее приведенного определения софистики Платоном.

Текст вида «Пропозициональную логику можно строить как аксиоматическое исчисление, как систему натурального вывода или методом аналитических таблиц» не является определением, однако указывает возможные варианты пропозициональной логики , т.е. в широком смысле возможные ее характеристики. Возвращаясь к примеру фрейма ЯБЛОКО: (ЯБЛОКО (СОРТ ( VALUE (АНТОНОВКА))) (МЕСЯЦ_СБОРА ( VALUE (СЕНТЯБРЬ)(ОКТЯБРЬ))) (ВКУС ( VALUE (КИСЛЫЙ (КОГДА:ЛЕТОМ) (КИСЛО-СЛАДКИЙ (КОГДА:ОСЕНЬЮ)))))), мы видим, что как текст, сообщающий нам нечто о характеристиках яблока, он построен совершенно иначе и что возможности «перевода», трансформации его в речевой текст достаточно неопределенны. В самом деле, если все, что записано в слотах, рассматривать как характеристики яблока (общие для всего класса яблок) — а именно в этом случае они могут считаться выражающими содержание понятия (его вербальную часть), то очевидно, что признак «быть антоновкой» не входит в содержание понятия «яблоко» при классическом истолковании содержания понятия и не входит в содержание данного понятия, рассматриваемого как когнитивный образ коллективного субъекта (в качестве такового может выступать сообщество ученых-ботаников, садоводов, людей, живущих в тех регионах, где распространен данный сорт яблока, или вообще всех людей, о которых можно сказать, что они «знают, что такое яблоко»), поскольку признак «быть антоновкой» присущ далеко не всем яблокам. Однако мы можем попытаться истолковать наличие слова «антоновка» в данном слоте как указание на то, что антоновка является одним из возможных сортов яблока и в этом случае утверждение некоторой абстрактной возможности для яблока быть отнесенным к сорту «антоновка» входит в содержание понятия «яблоко» как когнитивногообраза и в «полное содержание понятия» в смысле Е.К.Войшвилло.

С другой стороны, фрейм с заполненными слотами может быть понят как характеризующий не денотат общего имени «яблоко» (т.е. не класс яблок вообще), а некоторое конкретное яблоко, являющееся в данный момент объектом нашего рассмотрения, — например, лежащее перед нами на столе, — и в этом случае наличие имени «антоновка» в слоте понимается как характеристика сорта именно данного яблока. Такая неопределенность фрейма в общем случае как текста, содержащего информацию о характеристиках объекта, не позволяет признать верным утверждение, что фрейм раскрывает содержание понятия и что системы фреймов представляют собой строгие определения понятий. (Подчеркнем, что речь идет именно об общем случае — когда данное утверждение относится к любому фрейму или к любой системе фреймов.) Вообще, существующие теории понятия при всех их различиях предполагают выражение понятий в речи — хотя роль и значение речевого аспекта как формы мышления или когнитивного образования оценивается по-разному. Это обусловлено в значительной степени тем, что становление учения о понятии было связано со становлением учения о речи. Вот что говорится, например, о пропозициональном характере речи в диалоге «Софист», герои которого заняты поиском определения софистики: «…из одних непрерывно… произносимых имен, равно как и из глаголов, произнесенных отдельно от имен, никогда не бывает речи… например: идет, бежит, спит и прочие глаголы, означающие действие, хотя бы кто пересказал их все по порядку, не составят никакой речи… Подобным образом, когда говорят: лев, олень, лошадь, сколько бы ни было произнесено имен, производящих действия, при таком их соединении из них не составится речи: потому что произносимое ни в первом, ни в последнем случае не может выражать никакого действия или недействия, никакой сущности существующего или несуществующего, пока кто-нибудь не смешает имен с глаголами. Тогда приходят они в согласие, и первое сплетение их тотчас становится речь (logos); по крайней мере, из речей эта первая и малейшая» [Цит. по 5, с.64]. Между тем приведенные примеры фреймов демонстрируют как раз подобного рода наборы имен (хотя и значительно усложненные по своей структуре), не предлагая при этом однозначного способа преобразования их в речевые тексты. Не исключено в принципе что «привязанность» к речи свидетельствует как раз об ограниченности трактовок понятия, развиваемых в контексте европейской философской мысли. Н.Ц.Жамбалдагбаев, исследуя тибетские медицинские тексты, приходит к выводу о принципиальном сходстве их структуры со структурой фрейма как знаковой системы [24]. Эти неречевые тексты не могут быть поняты в системе коммуникации и передачи знания, характерной для европейского образования. Последняя ориентирована прежде всего на речевое общение, и, хотя роль практики и приобретения навыков довольно велика и в европейском медицинском образовании, «знание, как» имеет здесь солидный речевой слой, состоящий из инструкций, выражаемых в императивных предложениях. Тибетский лама передавал знание своему ученику совершенно иным путем. Сначала ученик заучивал текст, имеющий фреймовую структуру, практически не понимая его, и лишь впоследствии, наблюдая за действиями ламы и предпринимая самостоятельные исследовательские попытки, достигал понимания текста, не используя, по-видимому, при этом речевых экспликаций [24]. Не исключено, что знакомство с такими культурами коммуникации, обнаруживающими к тому же некоторые аналогии с современными подходами к компьютерному моделированию знания, способно привести в будущем к созданию теории понятий, не имеющих речевой фиксации.

Не имея в своем распоряжении подобного рода теории, мы продолжим сравнение фрейма с понятием как когнитивным образом, предполагающим речевую фиксацию. Как уже говорилось, утверждение о том, что фрейм раскрывает основное содержание понятия или фиксирует основные элементы вербального фрагмента понятия, в общем случае не соответствует действительности. Тем не менее в некоторых случаях фреймы могу быть «прочитаны» как выражающие характеристики понятия. Например один из возможных переводов рассматриваемого фрейма «яблоко» в речевой текст мог бы выглядеть так: «Яблоко может быть, как правило, отнесено к какому-либо сорту (например, «антоновка»), имеет определенный месяц сбора (например, для антоновки это сентябрь или октябрь), характерный вкус (скажем, антоновка имеет кислый вкус летом и кисло-сладкий осенью)».

Очевидно, что такого рода текст выражает некоторые речевые фрагменты понятия яблока. Попытка прочесть данный текст как определение понятия яблока должна была бы выглядеть, скорее всего, таким образом: «Яблоко есть то, что имеет сорт, месяц сбора и вкус». Такое определение, однако, не может быть признано правильным в соответствии с классическими стандартами, поскольку оно не позволяет выделить яблоки среди другого рода объектов: ведь сорт, месяц сбора и вкус имеют и другие фрукты, а также ягоды и овощи. В данном определении нарушено требование соразмерности: объем определяющего («то, что имеет сорт, месяц сбора и вкус») шире объема определяемого («яблоко»). Несколько смягчая классические требования к определению, мы можем считать определение правильным, если оно позволяет идентифицировать объем понятия в той коммуникативной ситуации, в которой это определение используется, — например, если в поле зрения участников коммуникации находятся другие фрукты или иные растения, имеющие те же типы характеристик, что и указанные в данном определении. Предположим, что задача состоит вообще не в том, чтобы отличить яблоки от других растений, а чтобы отличить их, скажем, от садовников или от мышей. Разумеется, трудно вообразить себе возможность именно данной ситуации в науке или в обыденной жизни, однако в принципе ограничение множества разновидностей рассматриваемых предметов в связи с особенностями ситуации вполне реально. И если база знаний компьютерной системы построена таким образом, что не содержит фреймов с совершенно одинаковыми слотами и разными именами, то в рамках данной системы фреймы выполняют функцию, сходную с функцией определения. Аналогичным образом фрейм (единица), записанный в языке KRL в цитированной выше работе [90]: [Поездка ЕДИНИЦА Абстрактная ], может быть прочитан как «Для поездки характерно то, что она является событием, может быть совершена самолетом, автомобилем или автобусом и имеет определенный пункт назначения» — с аналогичными проблемами при сравнении фрейма и понятия.

Учитывая столь значительные отличия фрейма как текста от текста, фиксирующего (выражающего) понятие, естественно было бы поставить вопрос о том, какие все-таки факторы обусловили появление взглядов на фрейм как форму представления понятия и, если фрейм в общем случае не представляет понятия, что же он тогда представляет и представляет ли он вообще какой-либо элемент знания об объекте. Ответ на этот вопрос может состоять в следующем. Фрейм как знаковая система, используемая для представления знаний, вполне оправданно воспринимается как текст, содержащий информацию об объекте, обозначенном тем словом, которое называется именем фрейма (т.е. объект имеет то же имя, что и фрейм).

Притом информация об объекте, содержащаяся в данном фрейме, — это та информация, что требуется для решения задач, для которых предназначена система, в базе знаний которой содержится данный фрейм, — в определенном смысле ключевая, существенная для данной задачи информация. Текст, содержащий информацию об объекте, ассоциированную с его именем, и к тому же существенную в данном контексте рассмотрения объекта, обычно воспринимается как выражающий понятие об этом объекте. При этом речевой характер текстов, выражающих понятие, настолько привычен, что на этом обстоятельстве внимание обычно не фиксируется. Поскольку фрейм как текст обладает всеми выше названными свойствами за исключением речевого строения, а последнее, хотя и является необходимым, обычно выпадает из поля зрения, фрейм легко может быть принят за текст, выражающий понятие, содержащий его определение. Еще один фактор, побуждающий рассматривать фрейм как представление понятия, связан с обстоятельствами приобретения знаний для экспертных систем.

Существуют разнообразные методики интервьюирования экспертов, в соответствии с которыми эксперту предлагается выделить основные понятия той области, в которой он работает и где будет применяться экспертная система, охарактеризовать их, описать связи между ними. В ходе таких интервью эксперт фактически выявляет речевые фрагменты понятий, раскрывает содержание данных понятий, дает им определения, т.е. выражает понятия в знаках устной (и письменной) речи.

И уже на основе этих понятий инженер по знаниям строит фреймы, преобразуя речевые тексты, выражающие понятия, в неречевые тексты — фреймы. Фрейм оказывается, таким образом, генетически связан с понятием.

Природа различий фрейма и понятия (точнее, фрейма и речи, выражающей понятие) определяется в значительной степени, различиями экзистенциального и технологического подходов к знанию. Учение о понятии как форме мысли или компоненте знания было развито в рамках экзистенциального подхода к знанию, где триада «знание — его объект — речь, выражающая знание» играла определяющую роль. Концепция фрейма возникла под влиянием технологического подхода к знанию (хотя концепция фрейма как когнитивной структуры и как текста сама по себе может «работать» и в рамках экзистенциального подхода, о чем более подробно будет говориться ниже), была мотивирована задачами построения баз знаний компьютерных систем. Цель построения экспертных систем (например, в медицине) состоит как правило не в том, чтобы оценить медицинские понятия с точки зрения соответствия их объекту, развить понятия, углубить имеющиеся знания, а в том, чтобы смоделировать (в широком смысле) уже имеющееся знание, а именно экспертное знание. И, хотя это моделирование основывается на определенных соображениях относительно экспертного знания как такового (т.е. на экзистенциально-эпистемологических предпосылках), все же определяющей целью является создание средств и технологии работы со знанием, позволяющих успешно решать задачи, для которых система предназначена (скажем, диагносцирование заболеваний). Именно неречевой характер фреймов оказывается во многих случаях технически удобным. Он позволяет дать более наглядное описание области, чем логические модели, сократить время поиска информации.

Если речевое выражение понятий является необходимым звеном в познании объекта, то фреймы служат для организации машинного хранения, поиска и переработки информации об объекте. Если фреймы в общем случае не могут считаться представлениями речевого фрагмента понятия, то, возможно, они представляют какие-то другие его фрагменты? На этот вопрос следует ответить утвердительно. Фрейм действительно фиксирует некоторые фрагменты понятия как когнитивного образа, в том числе словесные фрагменты неречевого характера. Поскольку эти фрагменты, в отличие от речевых, не специфичны для понятия, фрейм в общем случае может рассматриваться как представляющий отдельные фрагменты когнитивного образа объекта, имя которого является одновременно именем фрейма. Действительно, в любом когнитивном образе могут быть выявлены неосознаваемые или осознаваемые, невербализованные или выраженные в словах, не составляющих речи фрагменты, или «субобразы», которые оказываются существенными для решения той или иной задачи. Представление их во фреймовых системах, где также устанавливаются связи между ними, — установление этих связей, в свою очередь, может рассматриваться как представление когнитивных образов (или субобразов), — позволяет фреймам выполнять функции хранения, поиска и переработки информации, аналогичные тем, которые выполняют когнитивные образы — в том числе и понятия как вид когнитивных образов. В самом деле операции с информацией, выполняемые на речевом уровне, составляют лишь незначительную часть всех операций с информацией. Большая часть последних осуществляется на неречевых уровнях. Это верно в отношении информации, содержащейся в любом когнитивном образе, — в том числе и в понятии. Именно в этом, функциональном плане система фреймов может рассматриваться как модель системы понятий — разумеется, несравнимая с оригиналом по богатству возможностей.

Разработки фреймовых (и родственных им) моделей в представлении знаний способны стимулировать (и уже стимулируют) исследование когнитивных образов и, следовательно, способствуют расширению наших знаний о понятии как когнитивном образе. Однако влияние работ по представлению знаний на экзистенциальные рассмотрения понятий происходит отнюдь не за счет того, что какие-то результаты, полученные в работах по представлению знаний, включаются затем в логико-философские концепции понятия, образуя «научный фундамент» последних. Влияние ИИ на изучение понятия в рамках экзистенциального подхода осуществляется скорее за счет постановки новых вопросов, в поисках ответа на которые мы обнаруживаем новые, ранее неизвестные или оставшиеся в тени стороны или характерные особенности понятия. Чтобы «не ходить далеко за примером», сошлемся на вопрос «Как соотносится понятие с фреймом?», явившийся отправной точкой рассмотрения проблемы в данной главе. Учитывая сказанное, нельзя согласиться с утверждением о том, что достижения ИИ опровергают закон обратного отношения между объемом и содержанием понятия. Именно такая позиция представлена в [9, с.40): «Обедненный взгляд на понятие … рушится, когда мы обращаемся к тому, как с понятиями- фреймами, макрофреймами, суб- и микрофреймами — обращаются в системах представления знаний, — оказывается, информатика как бы «возвращает» нас к диалектическому взгляду на понятие как единство общего и особенного, взгляду, отвергаемому «традиционной» теорией понятия». Данный вывод основывается на отождествлении фрейма и понятия, которое, в свою очередь, обусловлено истолкованием фрейма как представляющего содержание понятия. Выше мы пытались показать, что фреймы действительно фиксируют некоторые фрагменты содержания понятия как когнитивного образа, однако это в общем случае отнюдь не те фрагменты, которые являются предметом интереса традиционной логики, и что реформированный вариант традиционной концепции понятия достаточно последователен в своем истолковании соотношения объема и содержания понятия.

В работах, демонстрирующих попытки соединения преимуществ логического и фреймового подходов в представлении знаний, иногда предлагаются описания фреймовых (или родственных им) структур на языке логики предикатов [28; 115], например, в терминах многосортных исчислений. Поскольку логика предикатов была развита на основе анализа речевых текстов и моделирует их построение, то представление знаний об объектах или ситуациях в виде предложений логики предикатов есть не что иное, как речевое выражение этих знаний. Упомянутые подходы, таким образом, предоставляют возможности для построения фреймов как речевых текстов. Примечательно, что попытки усовершенствовать фреймовые представления применением логических исчислений осуществляются в отношении концепции, которая была задумана М.Минским как противовес логистическому подходу в моделировании мышления. Ведь именно таким образом расценивает он свою концепцию фреймов в [41]. Хотя М. Минский в [41] объясняет с помощью концепции фреймов главным образом немашинное восприятие и хранение информации, рассмотрение возникающих здесь вопросов именно в терминах знаковых структур, непосредственное перенесение которых на область человеческой психики далеко не всегда правомерно, способствовало тому, что его концепция фреймов иногда оценивается в более широком когнитивно-психологическом контексте как относящаяся прежде всего к ИИ и робототехнике [42, с.76-77]. Вместе с тем обнаруживается сходство концепции фреймов с собственно психологической концепцией «схемы» как главной когнитивной структуры восприятия, на что обращает внимание У.Найсер, развивающий концепцию «схемы» в [42]. Термин «схема» употребляется в когнитивной психологии во многих значениях.

У.Найсер же определяет схему следующим образом: «Схема — это та часть полного перцептивного цикла, которая является внутренней по отношению к воспринимающему, она модифицируется опытом и тем или иным образом специфична в отношении того, что воспринимается. Схема принимает информацию, как только последняя оказывается на сенсорных поверхностях и изменяется под влиянием этой информации; схема направляет движения и исследовательскую активность, благодаря которым открывается доступ к новой информации, вызывающей, в свою очередь, дальнейшие изменения схемы» [42, с.73]. Очевидно, что такие черты схемы, как ее внутренний по отношению к субъекту восприятия ( в том числе и восприятия речи) характер, направляющая роль в отношении исследовательской активности, прием информации и изменения под воздействием этой информации, присущи также и фреймам Минского. В самом деле, фрейм ориентирует субъекта на поиск информации, пригодной для заполнения его терминалов, эта информация передается во фреймах и в системах фреймов от «нижних» уровней к «верхним» и, кроме того, возможны более или менее радикальные изменения во фреймах под воздействием данной информации — это может быть и построение субфрейма (например, субфрейма для героя во фрейме рассказа), и изменение системы фреймов в целом. Концепция Минского, однако, обладая большей наглядностью, имеет и больше шансов быть подвергнутой критике. Прежде всего возникает вопрос об онтологическом статусе фрейма. Считаются ли вершины, терминалы, маркеры и указатели, образующие фреймы и системы фреймов, действительно присутствующими в когнитивных структурах человеческой психики или же они имеют место лишь в знаковой модели когнитивной структуры? Если вершины, терминалы и пр. действительно присутствуют в когнитивной структуре, то являются ли они какими-то определенными когнитивными (психическими) образованиями или же это скорее функции, каждая из которых может выполняться множеством различных когнитивных образований? Не является ли фрейм слишком жесткой структурой для того, чтобы его можно было интерпретировать как реальную структуру восприятия, а не только как знаковую модель такой структуры? Почему, например, попытка понять рассказ о животных с помощью фрейма, где нет соответствующего терминала, должна привести к выбору другого фрейма из уже имеющихся в памяти, а не к преобразованию исходного фрейма путем добавления в него недостающего терминала? Коррективы, вносимые в образ, предвосхищающий восприятие, в ходе и в результате восприятия могут быть не столь заметными, чтобы обнаружилось несоответствие фрейма воспринимаемому объекту, и тем не менее оказать влияние на связи между фреймами, на характер передачи информации — аспект, не учитываемый в данной модели. В этом отношении схема У.Найсера является гораздо более гибким и многоплановым образованием. Как уже говорилось выше, схема — это часть перцептивного цикла, внутренняя по отношению к субъекту восприятия. Перцептивный цикл понимается как конструктивный процесс, в каждый момент которого субъектом конструируются предвосхищения некоторой информации, делающей возможным для него принятие ее, когда она оказывается доступной. Предвосхищающие схемы направляют исследовательскую активность субъекта, которая необходима для восприятия информации (так, в процессе зрительного восприятия воспринимающий активно исследует световой поток, двигая глазами, головой или всем телом). Информация, полученная в результате такой исследовательской деятельности, модифицирует исходную схему, а последняя, будучи модифицированной, направляет дальнейшее исследование и готова для воздействия новой информации [42, с.42]

Само задание схемы как стороны перцептивного цикла, предполагающее рассмотрение ее как процесса, обусловливает отличие ее от фрейма, который понимается Минским как образ. Информация о том, как использовать фрейм, ассоциируется с фреймом, но не включается в него. Поэтому вполне правомерен вывод У.Найсера, что основное различие его схем и фреймов Минского состоит в гораздо меньшей динамичности фрейма по сравнению со схемой — фреймы не учитывают эффектов исследовательской деятельности и являются скорее местами для размещения информации, чем планами получения новой информации.

Фреймы и схемы — это когнитивные структуры, в чем-то аналогичные понятию или связанные с ним, и выяснение их соотношения с понятием позволяет лучше понять специфику последнего. Речь идет прежде всего о понятии как о когнитивном образе, являющемся достоянием индивидуального субъекта познания. Итак, попытаемся ответить на вопрос: не совпадает ли понятие с тем, что Найсер называет когнитивной схемой? Поскольку понятие есть когнитивный образ, имеет смысл обратить внимание на соотношение схемы и образа, как оно понимается Найсером. Основой для различения схемы и образа становится здесь различие между восприятием и воображением. Воображение как переживание наличия образа не есть восприятие, но оно представляет собой внутренний аспект готовности к восприятию воображаемого объекта. Кроме того, и сами образы производны от перцептивной активности. Восприятие же предполагает непрерывный сбор информации, в котором не находится места для осознания и переживания образа. Образы появляются только тогда, когда процесс восприятия прерван или отсрочен. Схема в общем случае отличается от образа, поскольку она рассматривается как компонента непрерывного процесса восприятия. Когда же внимание субъекта останавливается на схеме, она осознается и переживается, то схема выступает как образ: «Когнитивные карты схем объектов, которые проявляются как образы, когда они выступают самостоятельно, смешиваются с актами локомоции и восприятия, если они возникают в процессе уже осуществившейся активности. Они являются лишь компонентами перцептивного цикла, но не всем циклом и не его объектом. Когда же они возникают отдельно от всего остального, то переживаемое нами представляет собой воображение, а не видение. …Образы не являются воспроизведениями или копиями ранее сформированных перцептов, поскольку восприятие по своей сути не сводится в первую очередь к получению перцептов. Образы — это не картинки в голове, а планы сбора информации из потенциально доступного окружения [42, с.145]. Эти общие черты образа присущи и понятию как особому виду образа.

Специфичность же понятия как образа связана с тем, что понятие есть сложный, иерархизированный образ, непременно содержащий речевую компоненту, т.е.внутренне-речевое описание характеристик объекта. Естественно, что не всякая когнитивная схема, выступающая как образ, может удовлетворять этому требованию. Понятие содержит в качестве своих компонентов то, что может быть названо субобразами, и это может осознаваться как образ некоторого другого объекта. Понятие как образ может содержать в себе и планы сбора информации, и «картинки в голове». Сравнивая понятие с образом в смысле Найсера, нужно иметь в виду, что концепция Найсера была разработана в ходе анализа процессов зрительного восприятия и хотя она, как указывает ее автор, применима к процессам восприятия речи, смыслов и значений, тем не менее, говоря о процессах, в которых «работает» понятие, мы не можем ограничиваться лишь процессом восприятия, а должны учитывать также процессы понимания и исследования. В непрерывном перцептуальном цикле понятие как таковое не участвует, поскольку понятие как образ предполагает осознание или «переживание», а это, согласно Найсеру, возможно лишь в том случае, когда процесс прерван или отсрочен. Компонентом процесса восприятия может быть лишь схема, которая, когда она рассматривается самостоятельно как образ, в значительной степени может совпадать с данным понятием. Полное совпадение вряд ли возможно, ибо речевой фрагмент понятия обычно не участвует в самом процессе восприятия. (Особым случаем в этом отношении является восприятие речи.)

Что касается понимания и исследования (имеется в виду не исследование в перцептуальном цикле, а более крупные блоки исследовательской деятельности, например научное исследование), то эти процессы отнюдь не всегда имеют непрерывный характер. В «промежутках» между непрерывными «отрезками» процессов понимания и исследования «вступают в игру» понятия как образы, являющиеся итогом предыдущего перцептуального цикла и предвосхищения следующего.

Соотношение понятия с фреймом как когнитивной структурой во многом аналогично соотношению понятия с фреймом как знаковой структурой. Различие состоит лишь в том, что здесь мы сравниваем понятие и фрейм как два типа когнитивных образов. Могут ли совпадать фрейм и понятие? Ответ на этот вопрос зависит от того, могут ли содержаться во фрейме те невербальные компоненты, которые, согласно нашей трактовке понятия, содержатся в последнем. В работе Минского нет прямых указаний на этот счет, однако поскольку мы пользуемся многими фреймами зрительного восприятия, не прибегая к словам для их описания и фиксации, можно сделать вывод, что какие-то невербальные компоненты во фрейме присутствуют. Однако предположения относительно того, присутствуют ли во фрейме все те типы невербальных компонентов, которые мы предполагаем входящими в понятие, сделать на основе текста данной работы Минского мы не можем. В принципе концепция фреймов допускает подобного рода истолкования, хотя и не предполагает их с необходимостью. Итак, если понимать фрейм как когнитивный образ, содержащий не только вершины, терминалы и указатели, о которых говорится в [41], но также и другие различного рода субобразы — чувственные и ментальные, то понятие и фрейм могут совпадать, если фрейм имеет соответствующий речевой фрагмент. В общем случае это не имеет места и рассуждения, которые мы могли бы провести в обоснование этого тезиса, по существу совпадают с аргументацией, приведенной при сравнении понятия с фреймом как текстом.

Сказанное позволяет сделать вывод, что понятие — это самостоятельная когнитивная структура, не совпадающая ни с фреймом Минского, ни со схемой Найсера. Ответом же на вопрос «Представлением какой когнитивной структуры являются в общем случае фреймы, из которых формируется база знаний компьютерной системы?» будет следующий: фрейм как знаковая структура служит для представления фрейма как когнитивной структуры. Это соответствие изначально задано тем обстоятельством, что экзистенциальное и технологическое рассмотрение знания осуществляются Минским, как мы видели, практически одновременно.

И.Ю.Алексееваисточник

Поделиться в соц. сетях

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *